Сорока-белобока, отработав 8 часов за фрезерным станком, не отходя от кассы, предавалась размышлениям о суете жизни и двигала тело по пути домой. В голову лезла куча всякого хулиганья, подтверждая тезис о суете жизни, бесполезности смерти и суицидального послесмертия. По такому случаю с особым вдохновением пришла ей в голову идея об общем и целиковом упразднении местного чувства голода, давно закрепившегося в детском чреве её потомства, дабы оные не предавались всем тем последним чувствам, описанным во втором предложении.

Поскольку память Сороке никогда не изменяла, то она знала, что в домашних закромах кроме бриллиантового колье, умышленно позаимствованного у молодой пани Ганаратки, работающей в пельменном цехе, работающем на оборонную промышленность, ничего не было.

В голову лезло куча всякого хулиганья, подтверждая тезис о суете жизни, бесполезности смерти и суицидального послесмертия, поэтому Сорока ненароком врезалась в столб, на котором прочла следующее объявление:

И адрес:

Оборонная промышленность, пельменный цех, пани Ганаратка.

- Круто! - проурчало в животе у Сороки.

Пельменный цех оборонной промышленности (далее ПЦОП) представлял собой место воплощения мечты упразднения местного чувства голода, давно закрепившегося в детском чреве:

У входа стояли, как и полагается три охранника: один умеет читать, другой умеет писать, а третьему просто приятна компания умных людей, - которые не представляли никакого препятствия для целеустремленной Сороки.

- Разрешите пройти? - спросила Сорока.

- Я охранник - я охраняю вход и умею читать, - сказал первый охранник.

- Я охранник - я охраняю третьего охранника и мне плевать на троих без Него, - сказал четвёртый охранник.

- Стоп! Но нас только трое, - сказал второй охранник.

- Вы это я, - сказал четвёртый охранник, - хотя вы и разные. Присутствие моего отсутствия ещё не означает моё отсутствие. Охранять - это помогать быть, есть (пить), умереть и воскреснуть.

Сорока не стала слушать преждевременный образ, невидимый не для всех, и пошла дальше.

Пролетая беспрепятственно мимо него, она оказалась прямо в самом сердце пельменного творчества: кругом стояли большие машины, рядом с которыми как пчёлки, воплощённые в засаленные фартуки, трудились бедные девушки, в сотни раз наблюдавшие, как из этих жутких машин "вылезают", как младенцы, до боли нам знакомые пельмени. Дело осталось за малым: найти пани Ганаратку среди этого множества этих пельменных матерей.

Множество пчёлок, засаленных фартуков, бедных девушек, жутких машин и пельменных матерей, навалились на Сороку своим многозначением, и не спешили отойти в сторону, заслоняя собой нежное тело пани Ганаратки, трудившееся вместе со всем обществом, не думая о нём.

- Здравствуйте, я пришла по объявлению, - сказала Сорока (надо было как-то затеять разговор).

- Простите, - ответила пани Ганаратка, упустив дюжину свежеизготовленных младенцев, - разве Сорока разговаривает?

- Я, вообще-то, не по этому делу, - твёрдо ответила Сорока.

- Тогда какое же дело заставило вас преодолеть всех четырёх охранников?

- Здравствуйте, я пришла по объявлению, - повторилась Сорока.

- Ладно, я всё поняла, - ответила пани Ганаратка, взглянув, наверное, на сотый пельмень-младенец, обделённый её вниманием, - вы на счёт моего ожерелья.

Обмен состоялся и приказал меняться всем, кому есть чем. Такой расклад воодушевил Сороку на дальнейшие подвиги, и она двинула своё тело по пути на свой дом, где её дожидались дети, давно закрепившиеся в чреве её же потомства, дабы они не предавались всем тем последним чувствам, описанным во втором предложении. Дети - цветы жизни, но это не мешает им быть сукиными и кобельчатыми: колыбельчатыми общем случае, а в частности мешать водку с портвейном и быть счастливыми в этот момент жизни. Момент жизни осторожно воспринимает действительность и не против выпить ерша, хотя и считается трезвенником (в пьянстве замечен не был, однако утром жадно пил холодную воду). Трезвенник тоже человек и может воспринимать мир через другие ощущения... так о чём же это я...

Придя домой и начав готовить питание для следующего существования себе подобных, особенно младенцев, Сорока начала делить всё на всех и на вся. Ментальность особей стремилась к самовыражению своей особенности через поедание себе подобных, особенно младенцев, родившихся в районе 0-го года нашей эры.

Варение пельмений-младенцев осуществлялось путём наличия кастрюли, воды и их самих. Сорока помешивала потенциальный утолитель той утробной жажды, которая (в буквальном смысле) поглощала тех, кто должен был продолжить её существование. Ей представлялись блюда полные пельменного блага, испускающие уместные благовония, которые сопровождаются, обычно, приятной кончиной употребления виновных и ожиданием своего непосредственного контакта с пищеварительным трактом.

К тому времени, вокруг начало собираться потомство, желающее утолить свой желудочный зуд, и Сорока стала делить полученное путём обмена на всех.